Лежавший попытался усмехнуться:
— Дорабатываю ресурс. Превращаюсь в сырье. Утешаясь тем, что мои детали им не достанутся: пока меня найдут, они успеют сгнить.
Это было похоже на правду — если говорила машина, а не человек.
— Вы больны?
— Поврежден.
— В чем повреждение? Куда вас… повредили?
Медленным движением руки лежавший показал, куда: в живот, в нижнюю его часть. Запах. Да, запах…
— Могу я посмотреть?
— Вы… понимаете в этом? Вы реме?
— Разбираюсь — более или менее….
Милов начал осторожно снимать тряпки, прикрывавшие рану; даже и тут, у них, рана остается раной, — подумал он, изо всех сил стараясь сдержать тошноту, одолевавшую его от невыносимого и все усиливающегося смрада. Технет смотрел на него, чуть усмехаясь; впрочем, усмешка сменилась гримасой боли, когда нижний слой тряпок пришлось отрывать, а смочить их было нечем. Тело технета вокруг раны почернело, и даже не будучи медиком, можно было без всякого риска утверждать, что для любой помощи было уже слишком поздно.
— Вы давно здесь?
— Какое сегодня число?
— Двадцать третье июля.
— А началось двадцатого… Выходит, три дня.
— Вы… участвовали в столкновении?
Вместо ответа технет спросил:
— Что сейчас наверху?
Милов пожал плечами:
— День. Хорошая погода.
— Я не об этом. Все тихо?
Давать информацию никогда не следует без нужды.
— Умеренный ветер, скорее ветерок. Теплый.
— Откуда вы взялись такой — ничего не понимающий? Комик.
— Не всё ли равно?
— Вы не здешний. Хотя говорите свободно. Как перешли границу? Где? Вам известно, где окно?
Интересно. Уже интересно. Похоже, это кто-то из людей, замешанных в одну из предстоящих, взаимно противоположных операций.
— Это ваши предположения. Почему я должен быть обязательно из-за границы? Здесь я вообще очутился нечаянно: несчастный случай.
— Перестаньте валять дурака. У вас, может быть, есть на болтовню время, у меня — нет. У меня остался — хорошо, если час. Слушайте… Осветите-ка себе лицо, как следует. Да не стесняйтесь: вы же понимаете, что я уже безопасен для кого бы то ни было.
Секунду помедлив, Милов направил луч фонарика на себя, жмуря глаза от света, но не закрывая их совсем: нельзя было выпускать лежавшего из-под наблюдения. Вскочить, даже из последних сил — секундное дело, а под ним может находиться оружие. Да и вскакивать не обязательно; выпростать руку с пистолетом…
— Да, точно, это вы. Я…
Лежащий остро, надрывно закашлялся, тонкая струйка (крови?) поползла изо рта. Милов воспользовался паузой, чтобы сказать:
— Это все — ваши догадки, не более. Насчет меня, я имею в виду.
Раненый перевел дыхание.
— Помолчите, — пробормотал он едва различимо. — Нет смысла ломать комедию. Я вас видел раньше…
— Сомневаюсь. Вы нигде не могли меня видеть.
— Внизу. У старика. Я знаю о вас то, что мне следует знать. Следовало… Я тоже работаю у старика. Работал — теперь уже…
— Почему же вы здесь? — Милов сам понимал, что вопрос глуп, но он и задал его только, чтобы выиграть время.
— Вы прекрасно понимаете. Мне не повезло, хотел сократить путь и угодил в самую схватку. Получил пулю в живот. Похоже, знаете, такую — придурковатую, из тех, что кувыркаются и делают из кишок стружку. На хватило сил заползти сюда…
Технет, умолк; слышалось только хриплое, частое-частое — словно наперегонки — дыхание. Хотя у них это называлось как-то иначе.
«Кажется, это гангрена, — думал Милов, — во всяком случае, так определили бы у людей. Вырубился. Или, по-человечески — лишился сознания. Забылся. Надо надеяться, еще придет в себя. Но, пожалуй, это его состояние можно использовать, чтобы порыться в его имуществе; ничто не говорит о человеке так много, как те немногие вещи, что он держит при себе даже в самые нелегкие минуты».
Думая так, Милов имел в виду сумку, что лежала у раненого под головой. Обычная сумка, весьма похожая на ту, с какой сам он прибыл на этот своеобразный курорт. Но багаж в ней был не обязательно таким же самым. Так что ознакомиться с багажом невольного сокамерника был прямой расчет.
Но прежде следовало заняться самим собой, восстановить некоторое соответствие и симметрию. Это он и сделал в первую очередь: не без труда и даже испытывая боль, Милов отодрал от левой ноги второй контейнер, содержимое переместил в свою сумку, оболочку же, с заметно проступавшим рисунком вен, волосами, какими у него с годами ноги изрядно обросли, хотел было поджечь; но тут и так: дышать было нечем, и он сунул ее туда же, в сумку — чтобы потом избавиться на воле — если приведется, конечно, выбраться отсюда. Только закончив эту операцию, он занялся соседом.
Милов подошел к раненому вплотную. Задерживая дыхание — гнилостный запах бил в ноздри, буквально валил с ног — осторожно, поддерживая голову лежавшего, вынул сумку и поспешно отступил. Она оказалась неожиданно увесистой.
Милов вздохнул; поискал, посвечивая фонариком, на полу местечко почище, не нашел и усмехнулся: после преодоления узкого лаза он мог бы и не привередничать по части чистоты… Он выбрал пятачок подальше от умиравшего, чтобы не так донимала вонь — совершенно уже непереносимая, если подходить с общепринятыми представлениями. Однако, на такие предрассудки Милов сейчас права не имел: нарушая законы страны, он не мог рассчитывать на нормальное отношение к нему чего бы то ни было здесь — даже и самой природы. Так что приходилось мириться со всем тем, что было — и с запахом в том числе.
Он кое-как устроился на грязном полу. И принялся исследовать содержимое сумки.
Прежде всего он вытащил оружие. Маленький автомат, какой можно спрятать под курткой или пиджаком. Повертел его в свете установленного на полу фонарика. И покрутил головой, подняв в изумлении брови — хотя и давно отвык удивляться чему-либо: это была последняя модель, секретная, какая только должна была поступить на вооружение российских десантников и рейнджеров. Российская модель. Каким-то непостижимым образом оказавшаяся здесь. В Технеции, бывшей Каспарии.
«Очень интересно… — подумал он. — Как это попало сюда? У старика такие связи? Там, у нас? И подобные вещички попадают в эти края через то самое окошко в границе? Вообще, для дела — пусть и не именно для этого — было бы весьма полезно окошко это найти и обозначить; пусть этот груз через него и не пройдет, но мы на этой чертовой контрабанде теряем страшно подумать, сколько. Ах, Орланз ты, Орланз! А может быть — он получил это, так сказать, официально? Не исключено, что Орланз — тот самый ласковый теленок, что двух маток сосет. И российскую. Придется поломать над этой проблемкой голову — когда найдется время… Так или иначе, вещица из сумки сейчас весьма полезна. Всё-таки совершенно иначе чувствует себя человек, когда он вооружен».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
